Андрей Прикотенко поставил Салтыкова-Щедрина в Малом театре

Режиссер спектакля обещает новый взгляд на семейные отношения в романе Салтыкова-Щедрина. / Евгений Люлюкин / Пресс-служба Малого театра

В ваших постановках на сцене Малого театра – “Анне Карениной”, а теперь и “Господах Головлевых” – можно увидеть общую тему: саморазрушение человека и распад семьи. Почему эти произведения сегодня звучат особенно остро?

Андрей Прикотенко: “Господа Головлевы” – сложное произведение для зрительского восприятия. С одной стороны, это классика русской литературы, с другой – история, которую трудно полюбить. Все, кто читал роман, знают, что Иудушка Головлев движется к разрушению собственной личности. Зачем идти на спектакль, если финал героя заранее известен?

Андрей Прикотенко поставил Салтыкова-Щедрина в Малом театре. Фото: Евгений Люлюкин, предоставлено пресс-службой Малого театра

Но мне кажется, что можно взять и несколько иначе посмотреть не только на фигуру самого Иудушки. Для этого нужно взглянуть на сюжет этого романа, избегая авторской окраски, коннотации. Автор не любит своих персонажей, особенно Порфирия Головлева. Фактически комментирует все его действия и говорит об их разрушительности. Но если мы с вами отбросим авторскую версию изложения событий, посмотрим всего лишь на фактологический ряд, то сможем найти мотивы поступков героя, которые бы примирили нас с этим страшным сюжетом.

А что если, допустим, Порфирий, он же Иудушка Головлев, не бесконечно лицемерил? Что если бы допустить, что его вера в Бога могла быть искренней?

Но ведь “Господа Головлевы” – это скорее витрина самых страшных социальных портретов своего времени, история глобального безверия и лицемерия по отношению к себе, по отношению к другим и к Богу. А вы предлагаете найти в этой вере искренность?

Андрей Прикотенко: Ваша трактовка – одна из возможных трактовок, но не единственная. Когда мы говорим, что произведение “на самом деле” о чем-то одном, мы словно присваиваем себе право на окончательную концепцию. Между тем текст может говорить о многом – порой даже больше, чем предполагал автор. Ваша версия интересна, но это тоже интерпретация. У меня же собственная режиссерская версия.

Я говорю не от имени всех зрителей, а со своей точки зрения. В своих спектаклях вы нередко разрушаете привычные ожидания от классической литературы. Это сознательный прием?

Андрей Прикотенко: Я не думаю, что существует одно устойчивое зрительское восприятие, которое я намеренно разрушаю. Люди совершенно по-разному относятся к одному и тому же сюжету. Поэтому я давно привык отвечать прежде всего за себя и за собственное прочтение. Кроме того, важно помнить о переходе из одного жанра в другой. Роман и театральная пьеса устроены по-разному. То, что работает в литературе – авторское отступление, описание, сама красота повествования, – на сцене может оказаться неэффективным. Театральный текст живет по другим законам.

Как эти законы меняют историю Анны Карениной?

Андрей Прикотенко: Для драматургии важно максимально осложнить выбор героини. Если Анна уходит от нелюбимого, неприятного мужа к любимому человеку – где конфликт?

На сцене ее решение должно быть мучительным. Тогда становится видна исключительная сила любви: чувство возникает, и человек уже не может ничего с ним поделать. Чем больше он рискует потерять, чем ближе ему люди, которыми приходится жертвовать, тем острее драматургическая ситуация. Мы завязываем узел так, чтобы его было почти невозможно разрубить.

То есть вы конфликт, заложенный в произведениях у классиков, сознательно усиливаете. Не боитесь обмануть ожидания зрителей?

Андрей Прикотенко: Я бы сказал, что мы ищем человеческие отношения, которые не позволяют легко разрешить ситуацию. Представьте: Анна влюбилась во Вронского и уходит от мужа, но именно в этот момент муж сам начинает любить ее еще сильнее. Для сегодняшнего зрителя, в сегодняшних обстоятельствах, развод и новый брак могут не выглядеть трагедией. А если этот узел завязан так, что его практически невозможно разрубить, тогда эта история начинает жить по законам драматургии. И дело не в обмане зрительских ожиданий.

То же самое с “Господами Головлевыми”. Если вы придете и с самого начала увидите Иудушку, отжимающего наследство, дальше вопрос будет только в том, насколько артист, играющий эту роль, будет в ней хорош. Но драматургически – с самого начала эта история будет лишена какой бы то ни было интриги. Зрители, может быть, даже до финала у вас не досидят, бедные-несчастные. Не на чем будет строить детектив.

А чем удержать внимание зрителей? Одним только уважением к великой русской классической литературе вы зрительское внимание на протяжении трех длинных часов в театре не удержите. Театр – а у него свои законы – должен найти то, что по-настоящему удержит человека в конфликте.

В “Господах Головлевых” вы тоже приблизите литературную интригу к театральному закону?

Андрей Прикотенко: В этом и заключается интрига: а что, если он не притворяется? Что, если его слова о Боге – не пустой звук? Если предположить, что он действительно верит в жизнь души после смерти, в человеколюбие и жертвенность, – появляется драматургический вопрос. Он может удерживать внимание зрительного зала.

Как тогда объяснить низкие поступки этого героя – например, отселение матери, Арины Петровны, с внучками (его племянницами) из ее же имения? Или тот факт, что он отдал, чтобы избавиться от вероятного наследника, своего незаконнорожденного сына Володеньку в воспитательный дом?

А чем удержать внимание зрителей? Одним только уважением к великой русской классической литературе вы зрительское внимание на протяжении трех длинных часов в театре не удержите. Театр – а у него свои законы – должен найти то, что по-настоящему удержит человека в конфликте. Фото: Евгений Люлюкин, предоставлено пресс-службой Малого театра

Андрей Прикотенко: Важно помнить, что Арина Петровна – сама по себе сильная и жестокая фигура. Она выстроила огромное хозяйство, увеличила имение, управляла тысячами людей. Это властный, самолюбивый человек, привыкший добиваться своего. Поэтому, когда мы говорим, что ее отселили, стоит сначала понять, кто она и как устроены отношения в этой семье. Там все запутано: кто кого от кого отделил, кто на кого влиял. Это семейная история, а не простая схема, в которой один герой всегда виноват, а другой всегда прав.

А вам это важно – найти оправдание каждому персонажу?

Андрей Прикотенко: Мне нужно найти логику каждого. Иначе к человеку не подступиться – он останется литературной функцией сатиры произведения. Например, Степан, возможно, не вписывается в материнскую систему ценностей. Арина Петровна хочет сделать его частью своей империи, а он, кажется, другой человек – скорее поэт, человек не на своем месте. Дети могли пойти в отца, а не в мать. Павел, в свою очередь, в моем понимании, связан с кризисом веры и отрицанием Бога. Я должен относиться к героям так, будто могу сесть с ними за стол и поговорить.

Чем ближе человеку люди, которыми приходится жертвовать, тем острее драма. Мы завязываем узел так, чтобы его было почти невозможно разрубить

Но как же можно оправдать Иудушку, который отдает своего ребенка в воспитательный дом?

Андрей Прикотенко: Здесь тоже нужно разбираться в обстоятельствах. Володенька мог стать для Порфирия одним из самых сложных случаев: герой видит, что в этом доме все обречено. Умирают близкие, сыновья, мать. Все кажется проклятым – как говорится у Достоевского в романе “Братья Карамазовы”, “здесь не произрастает семя человеческое”. Ничего не получается – все спиваются, все умирают… Могло ведь у него возникнуть ощущение, что ребенка нужно отсюда убрать, чтобы спасти ему жизнь? Почему бы так не мотивировать его поступок.

Андрей Прикотенко – художественный руководитель новосибирского театра “Красный факел”. В новосибирских театрах он работает уже 10 лет. Фото: Евгений Люлюкин, предоставлено пресс-службой Малого театра

“Проклятое место” – это про воспитание, про семью, которая сама себя разрушает?

Андрей Прикотенко: Нет, знаете, для меня это другое. То, что у Достоевского написано в эпиграфе к “Братьям Карамазовым” из Библии – от Иоанна, 12-я глава, 24-й стих, по-моему, где написано о том, что если семя упадет в землю и не умрет, то новой жизни не будет. Если семя упадет и умрет, то будет новая жизнь. То есть надо сгинуть и уйти – чтобы возникла новая жизнь, новая история, новое время, новые люди. Вот к этому пониманию приходит в какой-то момент наш герой.

Само произведение, как все мы помним, написано на сломе эпох: отменяется крепостное право, разваливаются прежние социальные связи и отношения. И эти Головлевы, привыкшие к прежней, дореформенной стройной системе, попадают в другое устройство взаимоотношений. И вскоре их как бы сметает время. В нашем спектакле прямо очевидно реализовано: есть сила, которая все это убирает. И никто в этом не виноват. “Таков вердикт третейского суда”, – как у Бродского сказано.

Это очень интересная концепция. Вы говорите о романе Салтыкова-Щедрина, при этом упоминаете роман Достоевского. И я подумала: возможно, в вашем понимании Иудушка чем-то похож на Алешу Карамазова… Согласны?

Андрей Прикотенко: Ну, кстати, да, может быть, в этом что-то есть. Только Алеше Карамазову все-таки еще 22 года. Он существо более наивное, чистое. А Порфирия Владимировича мы берем в сюжете, когда ему уже около сорока. У него уже двое взрослых сыновей, жена умерла, еще двое сыновей – Володенька и сын от Улиты – внебрачные…

Вы сами пишете инсценировки к своим спектаклям. По-вашему, режиссеру не очень-то и нужен драматург?

Андрей Прикотенко: Мне, пожалуй, не нужен: я умею работать с текстом самостоятельно и давно занимаюсь литературной работой. Я пишу не только инсценировки, но и рассказы, стихи. Если собрать мои тексты, получится большой том. В основном это драматургия: я переделывал “Мертвые души”, “Бесов”, “Анну Каренину”, “Обломова”, “Идиота”, “Гамлета” и другие произведения. Но есть и оригинальные вещи. Например, “Русская матрица”, которая шла в Театре имени Ленсовета.

Андрей Прикотенко: Не воспринимаю искусство как нечто отдельное от собственных внутренних процессов. Фото: Евгений Люлюкин / Пресс-служба Малого театра

А есть у вас в прозе – не для театра – оригинальные произведения?

Андрей Прикотенко: Есть у меня история о женщине, выросшей в Советском Союзе и ставшей в новые времена состоятельной – она организовала киношколу, а затем пережила страсть к воспитаннику этой киношколы, разрушившую ее жизнь. Она называется “Федра”… Или, например, рассказ о человеке, который постепенно отдаляется от мира, живет в собственном доме в Карелии и в конце концов умирает, – он называется “Пен Пеныч”.

Вы родились в Ленинграде. Чувствуете себя ленинградцем по духу?

Андрей Прикотенко: Скорее петербуржцем. Ленинград – это прежде всего детство и юность, а затем город снова стал Санкт-Петербургом. Город формирует человека: его история, архитектура, культурная среда. Архитектура, например, заставляет чаще смотреть на небо. Важна и память о блокаде – это близкая и болезненная тема, которая в той или иной степени живет в каждом петербуржце. И, конечно, само петербургское свинцовое небо.

В вашем родном Петербурге вы поставили спектакль “Лето одного года” в БДТ им. Товстоногова. Работа с Олегом Басилашвили и Алисой Фрейндлих стала для вас возможностью чему-то научиться у таких маститых актеров?

Андрей Прикотенко: В театре всегда происходит взаимное обогащение. Но в случае с ними – это особенный опыт. Олег Валерианович сохранил знание великой мхатовской школы. Он все-таки видел Книппер-Чехову живьем в “Вишневом саде”. Он мхатовец, несмотря на все, что с ним потом случилось по части Большого драматического театра, и на все его бесконечное обожание Георгия Александровича Товстоногова. Он все равно остался мхатовцем по натуре своей.

И от МХАТа он взял умение выстраивать большую дистанцию. Когда роль выстраиваешь, необходимо определить точку в пьесе, где ты начинаешь персонажа раскрывать. И “расстояние” до этой точки можно назвать дистанцией. Вот здесь я у него учился, и у Алисы Бруновны тоже.

Я им предлагал – давайте, мол, здесь в третьем акте раскрывать наших персонажей. Алиса Бруновна говорила: “Нет, подождите, еще рано. Если пар выпустить из паровозика, поезд дальше не поедет”.

Поддерживаете до сих пор отношения с Олегом Валериановичем и Алисой Бруновной?

Андрей Прикотенко: С Олегом Валериановичем у нас возникла дружба еще во время работы, и она продолжается до сих пор. Мы созваниваемся, я иногда к нему приезжаю. Мне было очень жаль, что спектакль перестал идти: сказывались физические ограничения, ведь артистам уже больше 90 лет. Но эта постановка действительно стала важной частью моей жизни.

С Алисой Бруновной общаемся реже – но я поздравляю ее, приглашаю на спектакли. Когда у нас в Петербурге были большие гастроли новосибирского “Красного факела”, она приходила на мои постановки.

В Институте сценических искусств – РГИСИ – вы учились у Вениамина Фильштинского сначала актерскому мастерству, а потом режиссуре. В чем главное качество его школы?

Андрей Прикотенко: Наверное, в отношении к артисту и к человеку. Нужно полюбить жизнь и самого себя, перестать воспринимать искусство как нечто отдельное от собственных внутренних процессов. Я прежде всего использую себя как инструмент: свои физические особенности, нервную систему, интеллект, психофизику. Не переселяюсь в готовый образ, а работаю тем, что есть во мне.

Кстати

Андрей Прикотенко – художественный руководитель новосибирского театра “Красный факел”. В новосибирских театрах он работает уже 10 лет. В 2016 году поставил свой первый спектакль для театра “Старый дом” – постановку “Вишневый сад”. В 2017 году он стал главным режиссером театра. В 2023 году стал главным режиссером “Красного факела”, а в 2024 году перешел на должность художественного руководителя. Центральное место в его художественной программе занимает русская классика. Среди наиболее заметных работ режиссера в “Красном факеле” – “Мертвые души” по Гоголю, “Бесы” по Достоевскому и “Мастер и Маргарита” по Булгакову.

От автора

Интересно наблюдать, как творческие события собирают вокруг себя людей. Именно из таких встреч и складывается живая атмосфера города.

— Дмитрий Суходольский

SukhodolskiyPRO — светские новости, афиша и звёздная хроника